Ну, и ставшая постоянной рубрика «Нетленка в Культуре Москвы»))) Вчера была в Театре на Ордынке (в прошлом — Театр на Малой Ордынке и Театр Луны). Здесь сделали ремонт — еще не до конца, но зрителей приглашать уже можно и концепция — уютное Замоскворечье, приходите без смокинга и вообще заглядывайте по-соседски — считывается хорошо.
Побывала на генеральной репетиции нового спектакля "Серьги примадонны". Сначала даже не могла ничего сказать, такое же ощущение, как после "Свадьбы Кречинского". Но потом я всё же написала рецензию. Вдруг вам будет интересно.
Углеродный след Лескова: Эдуард Бояковподарил русскому театру счастливый финал «Серьги примадонны» в Театре на Ордынке обещает быть очередной постановкой по Лескову, и это сразу заставляет зрителя недоумевать: зачем начинать сезон с такой печальной вещи, как «Тупейный художник» (а именно этот рассказ лежит в основе спектакля). Но всё довольно быстро встаёт на свои места — это не Лесков. Это фантасмагория по его мотивам, где от рассказа едва остался углеродный след. Всё остальное Эдуард Бояков, режиссер-мечтатель, режиссер-романтик, досочинил, домыслил, перевернул и заставил жить по своим законам. Он ушёл от первоисточника так далеко, что Лескова здесь действительно нет — ни его безысходности, ни приговора, ни тихой, безнадёжной правды. Боякову важно рассказать не историю крепостной актрисы и парикмахера, а показать становление русского театра: на каком соре он рос, как из неволи, унижения, садистской игры возникло то, что мы сегодня называем сценой. С первых минут зритель попадает в жуткий, почти физиологически неприятный мир. Граф Каменский (реальное историческое лицо — Сергей Михайлович Каменский, известный своими беспощадностью и страстью к театру) — не просто жестокий помещик. Он эстет, бывал в Париже, увлёкся маркизом де Садом. У его страсти к мучениям идеологическая подкладка, философия наслаждения чужой болью. Образы, которые дублируют слова, звучат и выглядят так, что кажется, сейчас начнётся что-то невыносимое. Но вдруг, по мановению волшебной палочки, спектакль разворачивается на 180 градусов. Перед нами кабаре, будуар, местами – комедия. Иначе нельзя отнестись к игре примы Луизы, к той пьесе, которую ставят в театре графа, чтобы поразить императора и вознести Каменского к должности «министра театров», как мы сказали бы сегодня. Постановка графа, —Болливуд, наивная эксцентрика — но в итоге она приводит невидимого императора в восторг и несёт главной героине, Любе, погибель. Теперь именно Люба должна стать примадонной и любовницей графа. Власть всегда любит такое искусство: яркое, понятное, немного пошлое, но льстящее ей. Трагические образы вместе с комическими наполняют эту фантасмагорию и будто ведут зрителя по зеркальному лабиринту. Он перестаёт понимать, что же случится дальше — трагедия или комедия? Бояковнамеренно сталкивает разнородные эстетики: фольклор, индийские танцы, церковные интонации, эстраду, массовость и камерность. Пространство становится действующим лицом — театр на Ордынке после реконструкции сам по себе открытое культурное пространство, и режиссёр это использует. Музыка — не фон, а структурный каркас: вокал, ритм, хоровые партии маркируют переходы между смысловыми блоками. Актёрские монологи, прямые обращения в зал превращают историю в исповедь. Символические детали буквализируются: серьги — не украшение, а клеймо, приговора и одновременно возможность его отменить. Надеть — принять правила, снять — бросить судьбе вызов. Всё это типично для Боякова, и всё это работает на одну цель — сбить зрителя с толку, выбить почву из-под ног, чтобы в финале ударить наотмашь. Отдельно хочется сказать об актрисе, играющей Луизу. Её преображение на сцене почти не поддаётся описанию в терминах «перевоплощения», потому что это не смена масок, а смена самой природы существования. В одном измерении она — примадонна графского театра, капризная, до неприличия самоуверенная, с той самой будуарно-пошлой интонацией, которая заставляет и смеяться, и морщиться одновременно. Но стоит ей накинуть простую шаль и выйти на первый план — и театральность исчезает бесследно. Остаётся голос боли и фатума. И это пение пробирает так, что мурашки идут по коже независимо от того, насколько ты готов сопротивляться. Голос становится не музыкальным номером, а способом показать то, что нельзя сказать словами. В этот момент становится ясно, что весь спектакль, со всей его эклектикой, фантасмагорией и намеренной путаницей жанров, держится именно на этой второстепенной героине. Она — точка сборки. Режиссёр не мешает ей: он даёт ей пространство, тишину, свет — и она заполняет их так, что никого и ничего больше не нужно. Финал переворачивает всё ещё раз. Граф побеждён: он передаёт Любе вольную на весь театр и просит владеть им. Бывший хозяин, который был для крепостных и богом, и палачом, добровольно покидает сцену. Ещё вчера бесправная и безумная, Люба стоит на пороге новой большой жизни, в которой ей предстоит совершить что-то великое. Бояков передаёт в руки героям то, что их убивало, и заставляет сделать из этого что-то новое. Театр, рождённый из несвободы, должен стать свободным. Люба — та, кто должна основать театр на любви и созидании вместо страха, на творчестве, а не на владении. Это и есть катарсис: очищение не через смерть, а через ответственность. Она на пороге своей судьбы и судьбы русского театра. Бояков берёт рассказ, в котором торжествует жестокость, и разворачивает его в другую сторону, не искажая, но заставляя зло сделать жест доброй воли. Финал «Серёг примадонны» — ода любви и отчасти молитва. Смотреть за этими экспериментами, полными оптимизма, немного не по себе, однако очень любопытно. Именно это держит зрителя в напряжении до последней минуты.
#нетленка_в_культуре_москвы