Ольга Брюс

ляя ему передвигаться только прыжками или крошечным шагом. Он сел рядом с ней на солому, поджав под себя ноги, и замолчал. – Кто меня сюда привёз, Дюша? – спросила его Арина, пытаясь придать голову мягкость. – Где мы? Кто тебя заковал в цепи? – У-у-у… – завыл он и положил ладонь ей на голову. – Дюша… – У-у-у… – тихо повторил он. Его рука осталась лежать на её волосах, тяжёлая и липкая. Арина чувствовала, как от него исходит тепло, влажное и зловонное. Ей было холодно и тошно. Она закрыла глаза, но темнота не стала легче. Она была везде, внутри и снаружи. И в этой темноте был только Дюша, его рука на её голове, и его короткое, шепелявое бормотание. Арина потеряла счёт времени. Может, час прошёл. Может, больше. Она не знала. Дюша всё сидел рядом, не двигаясь, и только его пальцы иногда шевелились в её волосах. Она вдруг захотела умереть. Просто умереть, чтобы это прекратилось. Но смерть не приходила. Приходило только утро, и с ним новая боль, новый страх и новый день в этом аду. *** Гости разъезжались долго. Кареты одна за другой подкатывали к крыльцу, лакеи помогали дамам усесться, кучера щёлкали кнутами, и ночной воздух наполнялся людским говором и громкими прощаниями. Никита стоял у входа и механически кланялся, пожимал руки, прикладывался губами к протянутым женским пальцам. Он не слышал, что ему говорят, и не помнил, что отвечает. Наконец последняя карета скрылась за воротами. Никита, не задерживаясь ни на минуту, бросился в дом. Он взлетел по лестнице, перешагивая через ступеньки, и остановился перед дверью комнаты Арины. Постучал. Тишина. Постучал снова, сильнее. Никто не ответил. Тогда он толкнул дверь и вошёл. Комната была пуста. Постель не смята, свеча на столике догорела и погасла. На подоконнике лежала забытая шаль, которую он подарил ей на прошлой неделе. Никита вышел в коридор и столкнулся с Авдотьей, которая несла в кладовую стопку тарелок. – Где Арина? – спросил он резко. Авдотья вздрогнула, тарелки звякнули. – Не ведаю, барин. Я её с самого ужина не видала. Она на кухне была, потом ушла куда-то. Я думала, она у себя. Никита принялся опрашивать остальную прислугу, но получал один и тот же ответ: – Не видали её, батюшка барин. Она всё на кухне да у плиты была. А как гости приехали, её и не видела вовсе. Никита обегал весь дом. Кухня, кладовая, бельевая, сени – он заглянул даже в чулан под лестницей. Арины нигде не было. Слуги пожимали плечами, отводили взгляд. Никто не знал, никто не видел. Он вышел во двор и направился к реке. Неужто она ещё не вернулась оттуда? Но что ей там делать среди ночи, одной? – Арина… – тихо позвал он. Но берег был пуст. Вода темнела в лунном свете, камыши шелестели на ветру, но никого не было. Ни Арины, ни следов её присутствия. Никита стоял, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как отчаяние поднимается в груди. Он вернулся домой. Теперь ему нужен был дядя. Он должен спросить у него, не знает ли он, куда делась Арина. Пётр Григорьевич мог что-то знать. Мог что-то сделать. Но у дверей хозяйской спальни стоял Ермолай. Верный пёс, преданный слуга. Отойди, – резко бросил ему Никита. – Мне нужно поговорить с дядей. Немедленно. Ермолай низко поклонился, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. – Пётр Григорьевич почивать изволили-с, – сказал он вкрадчиво. – Утомились за день. Будить их не велено-с, осерчать могут. – Я сказал уйди! Ермолай не сдвинулся с места. Он снова поклонился, ещё ниже, и развёл руками. – Не могу, барин. Пётр Григорьевич строго-настрого приказали не беспокоить. Уж не прогневайтесь, как мне ослушаться хозяина? Никита сжал кулаки. Ярость поднялась в нём горячей волной, и он шагнул вперёд, готовый отшвырнуть Ермолая от двери. – Ты забываешься, холоп! Я твой барин, и я приказываю тебе отойти! Ермолай побледнел, но не двинулся. Он ещё ниже опустил голову и пробормотал: – Простите, ваше сиятельство, но Пётр Григорьевич велели никого не пускать. Уж не прогневайтесь. Я человек маленький, что мне приказано, то и делаю. Никита смотрел на него и понимал, что сило

Река времени - 23 Арина пришла в себя от резкой боли в рёбрах и какое-то время лежала, не шевелясь. Глаза привыкали к темноте, и она постепенно начала различать смутные очертания: грубо сколоченные из досок стены, низкий потолок, щели между рассохшимися досками, через которые сочился слабый лунный свет. Сарай. Может быть даже конюшня или какой-то хлев. Она лежала на соломе, которая сильно кололась, пахла прелостью и мышами. Арина попыталась приподняться на локтях, но тело не слушалось, а ноги сковывало что-то тяжёлое и жёсткое. Она опустила руку и нащупала грубую деревянную перекладину с двумя отверстиями, в которые были вставлены её щиколотки. Господи, это ещё что? Не может быть… Колодки!!! Такие деревяшки она видела когда-то давно в музее. Но на ней сейчас были самые настоящие колодки, тяжёлые, грубо обтёсанные. Арина провела пальцем по шероховатой поверхности и ойкнула, загнав в палец занозу. Она дёрнула ногой, и дерево отозвалось глухим стуком, тут же пронзив щиколотки острой болью. Арина попыталась сесть, но резкая боль пронзила бок, и её тут же стошнило. Желчью, горькой и горячей. Она упала обратно на солому, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело покрывается холодным потом. Где она? Что это за место? Память возвращалась урывками. Берег реки, тёмная вода, звёзды. Никита, его лицо, его слова о любви и побеге. Она отказала ему, и он ушёл. А потом кто-то ударил её сзади, сбил с ног. Мешок на голове, запах травы, грубые руки. Её перекинули через седло, как куль с мукой, и куда-то повезли. Она билась, пыталась кричать, но удар заглушал её крик. Потом были только перестук копыт и темнота. Вот отчего у неё всё болит – рёбра, живот, ноги. Её везли на лошади, перекинув поперёк, и каждый удар копыт отзывался в теле новой болью. Арина закрыла глаза, пытаясь унять тошноту. Ей было так плохо, что она не могла думать ни о чём другом. В темноте послышалось странный звон. И дыхание. Тяжёлое, сиплое, с присвистом. Арина вздрогнула и попыталась отодвинуться, но колодки не дали ей даже пошевелиться. Дыхание приближалось. И вдруг она почувствовала движение воздуха у самого лица и запах. Смесь немытого тела, гниющих зубов, старой мочи и чего-то сладковато-тошнотворного. Арину снова скрутил жестокий спазм, но желудок был пуст, и она только судорожно сглотнула. В темноте кто-то зашевелился. Арина разглядела смутный силуэт. Человек. Маленький, сгорбленный, он сидел на соломе рядом с ней и смотрел на неё. Потом тихо засмеялся. Голос был невнятный, шепелявый, слова выходили короткие, обрубленные, будто он с трудом их выталкивал из себя. – Да, вода, вода, вода… – нараспев говорил он. – Три-татушки-три-та-та… Дюша-кликуша… Дюша сдюжил… У-у-у, стужа… Арина замерла, пытаясь разглядеть лицо незнакомца, но видела только его силуэт. Он долго сидел неподвижно, потом принялся покачивать головой из стороны в сторону. – Это вы Дюша? – спросила его Арина, заикаясь от страха. – Дюша, Дюша, – закивал человек и засмеялся. – А я Арина… Он замолчал, и Арина слышала только его сиплое дыхание. Потом он снова заговорил, ещё тише, ещё непонятнее: – Арина, Арина, речная тина… – Он поднял руку и махнул куда-то в сторону, за стену сарая. – Не спи, не спи, русалка, вот тебе прялка. У-у-у, бабы цепи пряли… Дюшу толкали… на, Дюша, носи, на земли́ и на небеси́… Арина смотрела на этого ненормального, и сердце её колотилось где-то в горле. Она хотела кричать, но голос не слушался. Только хрип вырывался из пересохшего горла. Дюша снова замолчал. Потом наклонился вперёд, и Арина услышала, как солома зашуршала под его телом. Позванивая чем-то, он подполз ближе. Теперь она видела его лицо – помятое, тёмное, с провалами глаз и рта. Он улыбался жуткой, бессмысленной улыбкой. – Тина… – прошепелявил он. – Арина… не спи, не спи… Он протянул руку и дёрнул её за волосы. – Ай! – воскликнула Арина. – Не трогай меня! – Жжётся!!! Ай! Жжётся! – вскочил Дюша, и Арина разглядела, что юродивый одет в грубую мешковину, подпоясанную цепью, один конец которой спускался к ногам и спутывал их, позво

Пилинг-процедура для лица ARAVIA Professional Восстановление кожи с первыми признаками старения. Активация клеточного дыхания Узнать больше #реклама aravia.ru О рекламодателе