Франция загорелась. Но кому это выгодно?
Во Франции происходит уже нечто большее, чем очередной конфликт школьников и студентов с министерством образования. Начавшиеся с вполне понятных требований — нехватка преподавателей, переполненные классы, состояние учебных заведений — протесты за считанные дни распространились по стране и начали быстро радикализироваться.
К 30 сентября протестами и блокировками были затронуты сотни лицеев. Reuters сообщал более чем о тысяче задержаний за два дня, преимущественно несовершеннолетних, и 119 пострадавших среди учащихся и работников образования. Появились поджоги, нападения на полицию и использование кислоты. А уже 1 октября произошло то, что заставляет посмотреть на происходящее несколько иначе: в Марселе директора лицея облили бензином, была подожжена пожарная машина, неизвестные препятствовали работе пожарных. Министр внутренних дел Лоран Нуньес отдельно заявил, что группы нарушителей перемещаются от одного учебного заведения к другому.
Это важная деталь.
Одно дело — стихийное недовольство учеников собственной школой. Совсем другое — появление мобильных групп, переходящих от объекта к объекту и превращающих социальный протест в управляемый хаос.
При этом протест начинает соединяться с другими социальными группами. 29 сентября выступления учащихся совпали с общенациональными протестами работников государственного сектора — учителей, пожарных и других бюджетников. И практически одновременно, 1 октября, французское правительство представило крайне тяжелый бюджет на 2027 год: около €54 млрд экономии, замораживание зарплат госслужащих и большинства пенсий, сокращение расходов на здравоохранение и местные органы власти. Государственный долг Франции уже составляет около 119% ВВП, а в следующем году Парижу предстоит разместить примерно €340 млрд нового долга.
То есть искра попала в очень сухой лес.
Социальный протест молодежи начинает накладываться на бюджетный кризис, недовольство государственного сектора, долговую проблему и приближающиеся президентские выборы 2027 года.
Разумеется, вокруг такого движения моментально появляются политические бенефициары. La France insoumise и Жан-Люк Меланшон активно работают с молодежной повесткой, тогда как правительство обвиняет радикальных левых в подогревании беспорядков. Le Monde прямо рассматривает нынешний кризис и через призму попытки Меланшона мобилизовать молодого избирателя перед президентской кампанией.
Но я бы не торопился останавливаться на Меланшоне.
Он слишком очевиден.
Социальные протесты действительно могут начинаться совершенно спонтанно. Но практически всегда достаточно быстро появляется тот, кто пытается их направить, использовать или встроить в собственную политическую конструкцию. Поэтому гораздо интереснее не вопрос, кто вывел первых школьников на улицу, а вопрос: кому стратегически выгодно ослабление Франции?
И здесь необходимо подняться этажом выше.
Я уже писал о формировании двух больших коалиционных контуров будущего мира. Один из них — условная Нео-Евроатлантика с британским ядром и европейской периферией. Второй — формирующийся контур США–Китай–Россия, к которому в той или иной форме может примкнуть Индия.
Если смотреть на происходящее из этой точки, Франция приобретает совершенно другое значение.
Париж необходим Лондону для будущей европейской военно-политической конструкции. У Франции есть ядерное оружие, армия, флот, место постоянного члена Совета Безопасности ООН, Средиземноморье, Африка, Атлантика, заморские территории и присутствие в Индо-Тихоокеанском регионе.
Но здесь же находится главное противоречие.
Лондону нужна сильная Франция как участник коалиции. Но ему совершенно не нужна Франция, достаточно сильная для того, чтобы эту коалицию возглавить.
Лондон и Париж одновременно являются союзниками и естественными конкурентами за лидерство внутри складывающегося европейского силового контура.
Именно поэтому слабая Франция сама по себе Британии не особенно интересна. Развал Франции уничтожит значительную часть военного потенциала будущей коалиции.
Гораздо интереснее другое состояние:
Франция достаточно сильна, чтобы предоставлять коалиции армию, ядерное оружие, флот, дипломатический вес и глобальную инфраструктуру, но достаточно ослаблена внутренне, чтобы не претендовать на первое кресло.
Вот это уже совершенно другая конструкция.
Причем почти символично, что именно сегодня возник еще один небольшой, но показательный конфликт между двумя странами: заканчивается британско-французское соглашение «one in, one out» по мигрантам через Ла-Манш. Париж отказался продолжать прежнюю схему в существующем виде и требует переноса вопроса на уровень отношений Великобритании со всем ЕС. Это, конечно, не доказательство какой-либо связи с беспорядками, но хороший пример того, что за внешним союзничеством сохраняется весьма жесткий торг между Лондоном и Парижем.
И здесь события во Франции начинают выглядеть гораздо интереснее.
Пока нет никаких надежных доказательств того, что за студенческими беспорядками стоит Лондон. И я бы вообще пока не ставил вопрос таким образом.
Правильнее поставить его иначе:
кто получит наибольший стратегический выигрыш, если нынешний кризис приведет не к разрушению Франции, а к ослаблению французского государства и его способности проводить самостоятельную внешнюю политику?
Одним из ответов совершенно определенно становится Лондон.
Причем необходимо смотреть шире Франции.
В Брюсселе уже существует собственное мощное движение против реформ образования. Еще 4 июня протест там закончился столкновениями с полицией, а 16 сентября студенты вновь выходили против изменений в высшем образовании. Пока надежных подтверждений того, что сегодняшние французские беспорядки непосредственно перекинулись в Бельгию, нет. Но социальная почва там уже подготовлена независимо от Франции.
И если следом за Францией действительно начнет раскачиваться Брюссель, картина станет еще интереснее.
Потому что тогда речь пойдет уже не о французском кризисе, а о возможном начале значительно более широкой европейской турбулентности.
А теперь вспомним Германию, где политический кризис развивается по совершенно другой траектории.
Получается любопытная конфигурация.
Франция входит в социально-бюджетный кризис. Германия — в политический. Брюссель сталкивается с собственным социальным напряжением. Одновременно Великобритания, формально находящаяся вне ЕС, все активнее возвращается в европейскую архитектуру безопасности.
И вот здесь я пока поставлю точку.
Потому что если мы действительно наблюдаем начало большого переустройства европейского пространства, то происходящее во Франции может оказаться совсем не студенческой историей.
Возможно, начинается борьба не только за будущее Франции, но и за то, кто будет сидеть во главе стола в формирующейся Нео-Евроатлантике.